Pravda.Info:  Главная  Новости  Форум  Ссылки  Бумажная версия  Контакты  О нас
   Протестное движение  Политика  Экономика  Общество  Компромат  Регионы
   Народные новости  Прислать новость
  • Общество

  • Казнь за страх (финальная глава романа «Страхография») - 2014.04.03

     Автор: Олег Кузницын

    Казнь за страх (финальная глава романа «Страхография»)

    Шестнадцатилетнего Ваню Булочкина преследует комплекс матереубийства, этакий Эдипов комплекс наоборот. Булочкин то воображает, как убивает маму, то ужасается этой мысли. Ваня делится своими страхами со случайным знакомым Арменом. Стесняясь своих страхов, Ваня стремится доказать Армену, что всё по-настоящему, и обещает ему роль подельника. Армен воспринимает слова Вани всерьёз и шантажирует его. Теперь страхи Вани проецируются уже на нового приятеля, который становится главным его врагом. Ваня решается накачать Армена смертельной дозой снотворного и понимает, что сам оказывается в страшном сне. В этот момент в жизнь Вани приходит настоящее горе, с которым навсегда заканчивается Ванино детство. 

                                                                ***

     

    Все другие страхи Армен вытеснил. Помните, как я в состоянии стресса согласился ограбить мамочку? Причем еще дал добро на мое соучастие в ее убийстве. Опять словно понарошку, согласился. Разве я   мог предположить, что все зайдет так далеко. А этот Армен только и радовался, что на крючок меня посадил. Какое-то время мне казалось, что я обожаю эту мерзкую гадину. Но он ведь и вправду, хотел укокошить мамочку. А потом еще и шантажировать стал, что если я не решусь он, мол, представит все это как мой личный, преступный план. Как поступить? Вот я и решил аккуратно его убить. Помните историю с ямой? Как я лопату забывал, помните? Как эту яму все выкапывал, помните? Как колеса бодяжил, помните? А он понты распустил. Его слова, кто из нас, мол, более нормальный? В смысле он конечно нормальный, потому что не боится крови. Говорил мне тогда, достаточно убить один раз и от страха избавишься. Избавился бы я от страха, если бы убил мамочку? Однако Армена убил, а страх стал сильнее давить. Так убил ли Армена? Неряшливо наспех закопано. А может просто холмик лесной. Эксгумировать, конечно, боялся.

       По неопытности в мокрых делах, меня, конечно, быстро вычислили. Нет, вовсе не подельники Армена, а менты. Сижу в клетке, заснул, на следующее утро суд, как проснулся. В общем, несмотря на мои шестнадцать, приговорили к высшей мере. Мамочка на работе была. И вот значит, уже приговоренного менты меня выводят в наручниках. Спускаюсь я по лестнице типичного этого суда. Вдруг все, забегав, зашептали: Война, война, война!  Я хочу побежать в бомбоубежище, а наручники сковывают.  Однако вдруг понял я…  Не только я, - думаю, - все сдохнут! Ох, как тогда обрадовался. 

          Стало грустно, лишь только проснулся. Вроде бы и расстрел не грозит, и война. Стал пытаться найти Армена, чтобы хоть что-то выяснить. Однако ту нашу подворотню не мог найти. В "Электронике", где он работал, вообще сказали, что у нас, мол, такой не работал. Хотел увидеть его. Однако может он около: боялся подходить к дому. Я всегда так, в подъезд – шмыг. Думаю, слава Богу, не Армен. Однажды увидел, вроде Армен. Я со спины присматриваюсь, а подойти не решаюсь. 

        Подхожу к дому, нет, все также в подъезд прошмыгиваю, думаю, слава Богу. А потом вдруг мысля – а если он уже все рассказал?! А мама такая спокойная-спокойная. Показалось тогда – выжидает она. Где-то через день мама приказала поехать на дачу и помогать папе Карло возиться с грядками. Поехали мы, а папа Карло и говорит: полгода, мол, на даче не были. А я и думаю: как это не были. Не один же я был, когда яму копал. Нет, яму один копал, а папа Карло с грядками возился. Однако вслух не возразил.

    Приехали. Я немножко повозился с грядками. Папа Карло складывал мусор в большой пакет и на свалку носил. Зашел, значит, сосед. Пока с ним папа Карло ляля-тополя, я взял лопату и убежал выкапывать. Однако думаю: вдруг Армен щас позвонит, на маму наткнется, вот все и расскажет. 

    Стал копать. А могила? Даже намека нет. Значит, копаю. Или могилы не было? Когда пошел домой, лопату прям двумя руками держал. Пришел, а папа Карло – за готовкой. После обеда попросил он меня повозиться с грядками. Лопату я точно возле сарая, как пришел, оставил. Однако лопаты не было. Я прям так нервничал, заплакал, задрожал. А папа Карло, увидев, бросил, мол, хватит притворяться!

    Не нашел лопату, папа Карло нашел. Копать я не осмелился, чтобы хоть чуть-чуть сохранить остатки  ума.

     

                                                           ***

     

        Армен будто и не существовал. На дачу, значит, якобы мы за этот год – впервые. Память, понял тогда, может быть иллюзией. В школе все об Армене думал. Учился кое-как. Стихи сочинял. А папа Карло: «Хватит ерундой заниматься! Займись-ка лучше делом!»  А мама со мной на редкость приветлива. И чем больше приветлива – тем во мне страх больший.

        Пришел домой из школы. Мама в фартуке: "Мой маленький!"

    Прям как-то странно обняла и поцеловала меня. Я куртку скинул, и ботинки. Прям босиком, а мама сказала: "Надень-ка тапочки, сына". Так вот, не надев тапочки, на кухню прошмыгиваю. И вдруг вижу за нашим столом вполне такой материальный Армен невозмутимо сидит, хлебушком черным заедает солянку. Когда я вошел, он солянку доел (через секунды две-три). Настроение его победное, выдержка такая железная. Мама открывает духовку, достает противень с крутиками. Мне, значит: "Сына, обедать!"

    Не помыв руки, сажусь за стол. Она ему: "Попробуйте крутики". Он откусывает крутик, одобрительно кивает. 

    - Значит так. – Говорит мама. - Четыре стакана муки высыпаете в пустую емкость. Затем двести грамм размягченного маргарина смешиваете с мукой. Минут пятнадцать хорошенько мнете до получения однородной массы. Два стакана молока хорошенько взбиваете с яйцами. Затем все это полученное в одно смешиваете. Можно изюм добавить. Орехи, лучше грецкие, но можно кедровые. Две чайные ложечки коньяка…

    - А Вы знаете, - говорит, пережевывая, Армен. – Ваш сын хотел вас убить и ограбить! 

    Тут я кричу: "Неееееееееет!!!"

    И про-сы-сы-па-па-ю-сь в троллейбусе. Раньше никогда в транспорте не засыпал. Обычно я засыпаю при полной тишине. Но тоже поймите. Перманентный стресс привычки изменяет.

    Пришел домой. Мама приветлива в фартуке своем фланелевом. Сына, говорит, обедать! Я, не помыв руки, прошмыгиваю на кухню. Там Лисиченко-Дронов высокомерно жрет. Сел я за стол. Мама меня из-за стола выгнала, в смысле, чтобы я помыл руки. Я стесняюсь гостя, поэтому скандал не поднимаю. Помыв руки, сажусь. На кухне жарко. Мама второе накладывает.

        Тут я, отламывая булку, здороваюсь. Лисиченко-Дронов спрашивает что-то банальное про учебу. Я морщусь, жму плечами. А мама: "А Вы знаете, что Ваня стихи сочиняет?"

    А Лисиченко-Дронов: "У вас, молодой человек, поэтические наклонности?"

    А я: "Это политические оды".

    – А лирика, - спрашивает, - что-то такое личное приходит в голову?  Я прям застеснялся. Тут мама прочитала свои любимые строчки.

    А он: "Это такая мания… "

    Мама достала выпечку.

    А Лисиченко-Дронов: "Есть такие люди…" Ах, да, - говорит, - графо-мания.

    Мама пробует, говорит: "Съедобно".

    Кладет с противня по одной в вазочку. Все это уже на столе. Пал Михалыч откусывает. 

    – Значит так. - Говорит мама.  - В миску высыпаете четыре стакана муки. Предварительно размягченный маргарин, грамм этак двести, мнете с мукой до получения однородной массы.  Туда же одно яйцо. Затем высыпаете стакан сахара, еще раз мнете, тесто вываливаете на стол. И еще я Вас хотела спросить, Пал Михалыч, как вы думаете, мой сын имеет склонность к пороку?

    - Да-с. – Отвечает Пал Михалыч. – Извращен.

    Мама-то это спросила просто так, к слову. Она и не ожидала, что Пал Михалыч, мнению которого она верила беспрекословно, невозмутимо ляпнет это самое «Извращен».

    Мама растерялась. 

    - Сына, это правда? – Спросила. 

    Я ошарашенный стою по стойке смирно.

    - Что глазами хлопаешь? – Грозно говорит мама.

    Я выдержав паузу, говорю: "Это неправда!"

    - Не ври! – Мама как лупнет полотенцем.

    Я умоляю: "Прости меня!" 

    - Ублюдок! – Мама хватает меня за волосы, трясет голову, бьет ее о чугунную подставку плиты. – Я всем расскажу!!! И в школе расскажу!!! 

    Я вырываюсь. Злоба во мне закипает. И тут вдруг я: "А хочешь, расскажу в красках как ты говорила, что Пал Михалыч малолеток трахает?" 

    - Ах ты гадина!!! – Кричит мама. Я, поскользнувшись, падаю. Мама дубасит меня ногами.

    - Больно! – Кричу я. 

                                                                     ***

     

    Просыпаюсь с кашлем. На даче. Тут же мысля… Наверняка Армен щас звонит. Надо побыстрее вырваться в лес, от грядок отмазаться, яму выкопать. Армен все мои помыслы тогда заполонил. Вот ведь тварь. Понты его дешевые. Но вы и меня поймите, я маменькин сынок, в историях, брутальных, как я бы щас их назвал, не участвовал. Как такой вот маменькин сынок, которого мамочка до сих пор в ванной моет, как такой вот малыш может человека убить?! Первое что пришло тогда на ум, стибрить у Левы-врача, приятеля папы Карло… Так вот, стибрить у него колеса. А в тот раз на дачу вместе с нами и Лева поехал помогать папе Карло возиться с грядками. Все это происходило в мае. Погода хорошая меня, кстати, тоже подавляла. Я с постели вскакиваю, тут папа Карло с улицы в дом входит весь в земле. А Лева на улице сидит на раскладном стульчике с магнитофоном на коленках. Из магнитофона звучит «Держи меня соломинка, держи меня…»

         Я вышел на улицу голенький. Прохлада отрезвила, но не настолько, чтобы забыть мой инфернальный план. Думаю, яму выкопаю, вызволю эту тварь, накачаю его колесами и закопаю заживо. Однако вдруг не сработает? Я эти мысли всячески отгонял, старался думать о  хорошем.

         Вспомнил, как в восьмидесятом меня Джани Родари на коленках держал. Он в августе приезжал в Москву, пришел в театр Сац, программа «Время» нас тогда снимала. Так вот, о хорошем, стал рифму щупать. А стишки я сочинял по преимуществу политические. Однажды мамин приятель Лисиченко-Дронов спросил меня: А что-нибудь лирическое, сугубо личное тебе приходит в голову?

         Мое разочарование конечно было, когда я в восемьдесят пятом, еще до всего этого кошмара, занимался в литературоведческом кружке. И вот, принес я, будучи уверен в своем таланте, стишок той нашей солидной педагогине с филфака. Она перелистнула наспех тетрадку со стишками, сказала: Ну это, котенок, слабо.

        Вы бы видели, как я тогда рыдал. Но потом приключилась вся эта история, один, как говорится, кошмар другим вытиснился. А ведь стишки меня реально спасали тогда от неурядиц с мамой. Господи, если бы не Армен… Однако я ведь задумал… Его же слова, достаточно убить один раз и от страха избавишься. Знал ли Армен, что попадет в ловушку своего собственного этого замечания?

     

                                                                ***

     

      В общем, я взял лопату, как-то, помню, отмазался (днем это было). Лева все загорал, а папа Карло готовил. Пришел в лес. Очень так рационально, с умом, выкопал яму.  Замаскировал  веточками. На веточки листики посыпал. Возвращаюсь. А папа Карло: Сына, обедать. – Какой я тебе, думаю, сына! Однако вслух не возразил.  И вот после обеда как раз сельхозмашина с навозом приехала. Папа Карло навоз - на носилки, а мы с Левой  таскали. Когда Лева пошел отдыхать, его сменил паренек, который и развозил навоз на тарахтелке своей вроде трактора. Парень этот был долговязый  жирафчик.  Инфантильный такой. Зубы скалил. 

        Наконец, вроде как навоз перетаскали. Жирафчик уехал. Я конечно запыхался, однако все о своем. Смогу ли я? А если может не получиться, а вдруг все раскроется. Нет, непременно раскроется, даже обязательно. Однако, в этом действительном, а не сновидном мире была какая-то тотальная необходимость сделать это.

       И вот, значит, приспичило пойти в лес. Слабо Богу, Лева с папой Карло не обращали на меня особого внимания.  Иду я. Где-то сзади захрустели веточки. Я оборачиваюсь. Хоть это и подмосковный лес, однако чащоба.

         Я - шаг, а за спиной кто-то так - хрусь. Я быстрее зашагал. Затем побежал. Кожей чувствую. А в лесу-то я беззащитный. Убьют? Покалечат? Запыхался, но усталости не ощущаю. Бегу, бегу, бегу! Вдруг – наступил, чуть хрустнуло. Не осознал даже, как свалился. А свалился я в ту самую яму, которую сам же тщательно замаскировал. Не столько больно, сколько молниеносно. Свалился в общем я, весь в грязи такой, дрожу, жду… На верху показался силуэт. Узнал, в общем, я в своем преследователе жирафчика того, который навоз привозил на тарахтелке. Я, значит, снизу вверх, а он сверху вниз, улыбается жутко, оскал его гниловатый. Конечности свело. Боюсь! Вдруг как этот гниловатый прыг в яму. И еще запах! Я вырываюсь, кричу, ору!  Гниловатый меня на живот перевернул. Одной рукой за шею – в землю мое лицо впечатывает. Весом надавил, трется. В общем, я выскользнул. Он настиг. Теперь уж мы лицом к лицу. Жирафчик чавкает. Тут я вслепую руку тяну. Ударил камнем. Хрусь! Пока черепушку его не превратил всмятку… Не дай Бог оживет, думаю.  В общем, дрожа, в панике, я сбросил его тело с себя. Выбрался. Присел, возле сосны. Через минуту-другую встал и пошел по лесу. Куда, сам не знаю.

           Шел я значит, шел. Однако ведь убил его. Но почему-то вдруг никакого страха. В тот момент ощутил себя настолько комфортно, как мне не было, наверное, с самого рождения. 

         Гулял я по лесу в умиротворенном таком настроении где-то час. К электричке вышел. Пойти бы мне по путям. Так нет же! Думал, срежу дорогу раза в два, через лес пойду. Бреду я и бреду. Вышел на аллею: словно дорога в царство Бабы Яги. Земля игольчатым ковром устлана. По краям – изощренно ветвистые, мертвые деревья, в смысле без листьев. Испугавшись, я не пошел по этой аллее, а устремился вглубь леса. Вспомнил, папа Карло учил меня по солнцу ориентироваться. Иду я, значит на солнце, однако ничего знакомого не узнаю. Вышел к болоту. Вспоминаю. Но то болото – вдоль него тропка. А тут болото в чащобе, ни тропинки, и вообще никаких других следов цивилизации. Пошел обратно к электричке. А чащоба все только гуще.

    - Ау! Ау! – Кричу в надежде, глотку деру. Постепенно паника меня захватывает. Слышу где-то в отдалении, ну, очень далеко звук электрички. Еле слышу. Теперь жалею, что выйдя тогда из леса, по путям не пошел.

        Соображаю, пойти надо на звук. Однако, поскольку очень далеко, не понятно, справа ли, с лева ли. Подождал. Следующая. Вроде справа. Иду. Слышу. Остановился. Теперь вроде - слева. Иду. Щелочки, узенькие, меж деревьев, уходят в темень. Опять слышу. А я в сандалиях летних, хоть это и месяц май. Ноги промокли. Одежда разодрана насильником-жирафчиком. Сел я, значит, на корточки. Поднимаюсь. Вдруг вижу, мужик. За его спиной – корзина. На ногах сапоги. Я обрадовался, подхожу, говорю: Здрасьте. А он: Ну, коли не шутишь, я, говорит, Захар Александрович.

    - Пошли! – Он мне как-то так уверенно сказал. Я иду за ним. Думаю, слава Богу, хоть одна живая душа, к тому же опытная меня из этого кошмара выведет. Идем на просвет. Вышли мы, значит, на полянку. Тут он и спрашивает, еще так по-начальственному: Куда дальше?

    Я головой мотаю, заикаясь: Не-не-ззз-на-ю!

    - Как это? – Говорит. – Так ты деревенский или городской?

    Я говорю: "Я из Москвы".

    - Вот незадача!  А я, - говорит, - обрадовался!

    - Я не местный, - говорю, - и на даче то бываю редко!

    - Так вот и я, - сказал Захар Александрович, - приехал, заплутал! 

    В общем, оказалось, он за мной, а я-то за ним. Пошли мы теперь, советуясь, куда путь держать. По дороге Захар Александрович рассказал, что собирает березовый сок. Дал мне попробовать. Этот сок хоть и сладковатый, но показался мне как вода безвкусным. 

       Опять идем на электричку. Зашли уж и в совсем болото непроходимое. Я, не растерявшись, палку беру. Почву щупаю. А Захар Александрович за мной по уже проверенной почве. Опять не понятно электричка – справа ли, с лева ли? Идем направо. Прислушиваемся – электричка слева. В общем, туда и путь держим. Пришли в результате на то место, где встретились.  Опять идем. Теперь уже звук электрички все отчетливее.

    - Идем не правильно. – Я говорю.

    - Нет, юноша, правильно. - Говорит мужик. - Можете меня на слове поймать.

    Вдруг узнаю. Под ногами – игольчатым ковром земля устлана. Та самая аллея бабы Яги. Колдовские ветвящиеся без листьев деревья. Я говорю: Я был на этой аллее, электричка уже где-то рядом.

    - Что ж, сказал мужик, - ловлю Вас на слове, юноша.

    В общем, вышли мы с горем пополам, промокшие, ну я то больше, к путям. А пути на холмике. Вернее – один путь. Подъем на холмик крутой, как на скалу. Да еще и высок. Между лесом и холмиком – болото и заросли в полтора человеческих роста. Вроде бы совершенно нереально пробраться к холмику. Однако я так обрадовался этому знаку цивилизации, что меня никакие препятствия не могли остановить.

        В общем, я сделал шаг в болото, видимо совершенно для мужика неожиданно. Так вот, сделал шаг, провалился.

    Мужик закричал: "Юноша! Куда же вы?!"

    А я: "Плевать!"

    Однако вслух не возразил. Нащупал подводную почву. Воды по шею было. Пошел, не оборачиваясь, разгребая заросли. Опять слышу «Вернитесь! Утоните!» Однако инстинкт разбудил во мне дремавшую геройскую силу.

       В общем, выбрался я весь мокрый к холмику. Теперь была задача - наверх забраться.  Хорошо, что земля мягкая. Я, держась за траву, правым сандаликом своим размокшим выступ пробиваю, наступаю. Левую ногу подтягиваю. Где-то час покорял я непреступную вершину. Покорил все-таки. Забрался на пути.

        Весь измотанный побрел, абсолютно не зная, в какую сторону ближе станция.  Вниз посмотрел. Спуск-то крутой! В общем, наобум… Иду машинально, а станцией даже не пахнет. Слышу: сзади поезд идет. Я быстрее пошел. Еще раз вниз… ногу перекинул, ой, высоко, убрал ногу. Оказалось, в общем, что с одностороннего пути и сойти некуда. Я бегу… Поезд приближается… Я быстрее бегу…  Оглянулся, Боже! Бегу! Бегу! Бегу!  Заболело, очень больно, с резью, я описался! Поезд как скальпелем прошелся.

    Однако, представляете, я не умер, а всего лишь проснулся.  

     

                                               ***

     

    Рядом сидит мама, низ живота болит. Мама меня накрыла одеялом, сказала: "Какой-то сон у тебя, сынок, беспокойный". 

       Мама приласкала. Как приятно было тогда ощутить мамино тепло. Однако новый повод для нервозности – боль в интимном месте. И еще этот Армен… Неделю назад должен был позвонить. Тот факт, что он пропал, вроде говорил, что высока вероятность, что он понты-то кинул, а потом, мож нашел себе жертву более совершенную. Однако он ведь меня шантажировал, так тогда на своем настаивал!

       В общем, самое жуткое – ожидание, что в любую секунду может случиться то, что может и никогда не случиться.

        Все что связано с интимом меня жутко напрягало! О симптомах в медэнциклопедии еще два года назад прочитал. Боже мой! Жирафчик тот, которого я пришил, заразил меня! Только бы не узнала мама!

         В эти дни она уехала в командировку. Лева у нас поселился. Хочу ему сказать, он ведь врач, но язык не поворачивается. В один из вечеров Лева присел на мою кровать. Вот он руку в одеяло. Я молчу, дрожу. Вдруг он чуть ниже пупка. Я вскрикнул. Лева: "Что такое, малыш, маленький, солнышко мое?!"

          Лева включил настольную лампу, сбросил одеяло. В бежеватых разводах увидел мои белые трусики. Стал он с меня трусы стягивать.

    А я: "Не надо!"

    А он: "Надо, малыш!"

    Материя присохла в районе интимного места. Лева осторожненько так пытается отлепить член от трусов. Я ору. Тут вошел папа Карло. Лева липкий член рассматривает. Сказал тогда Лева: "Плохо дело!" 

         В общем, стал он меня колоть. Мама через день приехала. Лева всучил папе Карло шприцы с ампулами. Велел делать мне уколы три раза в день в течение недели. Сам-то что понятно съехал. Так-то вот я и стал заложником папы Карло.   

      Однажды, когда мама на работе, папа Карло встал на стремянку, достал с самого верха шкафа, который в моей комнате, большой пластиковый чемодан. Я даже и не знал, что у нас такой есть. Однако чемоданы на верху были материей прикрыты, чтобы интерьер, так сказать, не портить.

        Положил он, в общем, этот чемодан на пол прямо перед моей кроватью, набрал код. Открыл. Еще арию Фигаро, как щас помню, «Фигаро, Фигаро, Фигаро, Фи-ииииии-гаро…» тогда напевал словно застольную народную. Уже июнь месяц. Девятый класс я с горем пополам закончил. Время двенадцать дня. Лежу я, значит в кровати. Заглянул в чемодан. А в нем шмотья с этикетками. Джинсы, майки, сумочки, блузочки…  Папа Карло расстелил тряпку, на нее – шмотье. Хотя мне не совсем был понятен смысл. Хотя нет. Я ведь и сам любил в книжках своих супердефицитных возиться без всякой, так сказать, прагматической надобности.

       Поскольку сам был спекулянтом, понял тогда, все это – дефицитный товар. Меня папа Карло не стеснялся. Знал ведь, ничего-то я не скажу маме, потому что мы теперь обменялись тайнами.     

        Вдруг телефон. Я к нему.

    - Алло! - Кричу, однако в трубке тихо. - Алло! Алло! - Трубку положить боюсь.

    А папа Карло: "Примерь, Ванюша, джинсы".

    Подумал: это примирительное "примерь", чтобы я маме не рассказал. А он еще так "примерь!" с всегдашним своим фальшивым участием. Примеряю перед зеркалом, думаю: догадывается ли мама, что ее муженек спекулянт? Ему и нужна независимость, чтобы ее обманывать. Молчание за молчание. Однажды он меня попросил передать сверток. Я передал. Он мне еще так вежливо: «Ванечка, спасибо большое!»  Несколько эпизодов таких было. Мы теперь были в одной связке.

        А мама-то… Любила!

    В те дни регулярно странные звонки. В трубке молчание и дыхание учащенное. Я надеялся, что Армен хоть слово скажет. Но он изматывал. Мама и папа Карло как всегда на кухне косточки кому только возможно перемывают: от дворовых алкашей до сильных мира сего. А я прислушиваюсь: Как бы чего не сказал про меня папа Карло.

       В июле решили они поехать в Сочи. По путевке. Мама мне оставила, как щас помню, восемьдесят рублей. Однажды я вышел из дома. Девяткин, наш дворовый, подозвал меня. В общем, за один день все деньги пропил.  Что теперь жрать? К отцу не хотел ехать. Нашел я дома ключи и поехал на дачу. В лес не ходил. А на даче в шкафчике консервы были. Взял я несколько банок и вернулся в Москву. Шлялся по подворотням, надеясь встретить Армена.

           Мама вернулась с отдыха раздраженная. Лицо ее такое в разводах и в красных пятнах.  На меня собак спускает. Ну конечно, папа Карло ее там настропалил.

       Пришла, значит, в гости очередная знакомая. Когда-то была примой провинциального театра. Мама ее считала опытной, хоть она уже давно не пела, но, однако, добилась небывалых успехов. Прима говорила, я подслушал: я сорвала, мол, этот цветок. В смысле, жизнь ее сталкивала с талантами. А мама все пытается перевести разговор на другую тему. Опять обо мне. Пришли в комнату с кухни. Мама: "Сыграй, Ванюша!"

         Я кое-как спиликал. Освободился, опять – в свою комнату, а они на кухню. Слышу, прима говорит маме: "Лекторий я в поликлинике организовала. Целый год каждую неделю лекции читала о русской опере". И вот, говорит, до сих пор встречаю, благодарят меня люди.  А мама: "Лучше скажи, что делать с Ванюшей?"

    Знакомая посоветовала не бросать музыку.

    - Молодежь, сегодняшняя, - сказала прима, - к бандитизму предрасположена. Спросила: "Ты его знакомых знаешь?"

    А мама: "Он такой скрытный".

    А знакомая: "Подставят, не приведи господи!"

    А мама: "Зря, конечно, его оставили одного". 

    А знакомая на это: "Все возраст". Мол, ох и ах!

    А мама: "Но ведь путевка горела!"

    - Путевку, - сказала знакомая, - на судьбу сына не меняют!

          Когда прима уходила, мама ей насовала всяких там печенюшек,  всучила ей через силу  сырокопченую, еще консервы: тушенку и много чего другого.

      И вот значит, мама-то мнительная. Пытает меня: всех ли, мол, она дружков знает? Я конечно на это реагировал агрессивно. А мама, мол, что крест на меня положила. То есть я давно в ее душе умер. В общем, скандал. Папа Карло приехал с дачи. На следующий день баба Тамара пришла со своим хахалем. Папа Карло сказал, что не досчитался на даче консервов. Мама мне: "Это ты сожрал?"

    - Ну, - говорю, - я!

    А мама: "Я ж тебе восемьдесят рублей оставила!"

    Я сказал: "Не хватило!"

    А мама: "Целый год мы консервы возили, копили!"

    Тут еще бабкин хахаль: "Хотите, замок в холодильник врежу?"

    Я в запале звоню папаше, умоляю: "Можно к тебе?!"

    А папаша: "Через недельку - пожалуйста!"

        Тут я быстренько напихал свои самые дорогие книжки в ядерный чемоданчик и этот дом проклятый оставил.

     

     

     

                                                                   ***

     

        Первый день ночевал в подворотне. Одну из книжек продал. Второй день – там же. На третий день на брошенной стройке… на самый верх вскарабкался. Главное, - думал, -  ментам не попасться. Вспоминал, как мама мне на посошок бросила: "Ну что, не нужен ты своему папочке?"

         Деньги, в общем, были на пожрать. Однако дня через два появился гопник. Оказалось, это его место якобы. Я конечно не возражал.

    - Извините, пожалуйста! – Сказал.

    Быстренько подмышку манатки и уже собираюсь слинять. Тут меня гопник подозвал. По блатному говорил, там фраер, фуфло, шухер, шмухер… Ничего такого я не понимаю, но головой, однако, киваю. Сказал гопник, что переночевать, мол, можно.

    На следующий день говорит гопник: "Придурочный, я из тебя человека сделаю!"

    А человек, это значит, вор. Фраера по их блатным понятиям как бы и не люди… Фраеры – лохи, грех не подстричь лоха. 

    - Ты, - сказал гопник, - лох!

    Собрался я слинять, но гопник меня избил. Теперь я был готов что угодно сотворить, только бы он меня не трогал. Слинять боялся, потому что он мог вычислить. Стали мы с ним по рынкам ходить. Я наблюдал, как он из карманов ловко тащит кошельки. Я попробовал. Глаза закрыл, напрягся, руку тяну. Но страх разоблачения намного сильнее всех других страхов.

    А он: "Ты фраер или человек?"

        Точно также в детстве я все думал: а если в армию возьмут и с парашютом заставят прыгать? Высоты я жутко боялся. Но одновременно показаться трусом боялся. А у гопника кулаки, конечно, лучший аргумент. Однажды руку тяну, только собираюсь залезть, а дамочка руку в карман. Сказать бы мне гопнику, что из меня человек не получится… В общем, когда он очередным вечером собрался побить меня, я закричал: "Давай грабанем мою мамашу!" Он поначалу с подозрением. Сказал: "А что, твоя мамаша богатая?" Я стал убеждать, что, мол, безумно богатая.

    - Если так, - сказал он, - то надо все продумать. Спросил: "Золото есть?"

    Я сказал: "Ззззавались!"

    А он: "Налик есть?"

    Тут я и говорю: "Либо мамаша с собой все таскает, а мож у нее ключик. Только вот где сейф – не знаю. Скорее всего, она специальную квартиру снимает для хранения ценностей."

    А он еще так наивно: если дома ничего нет, как же мы, мол, грабанем? 

    – Выведаем, - сказал я. 

    А он: "Мамка заложит".

    А я: "От свидетелей, насколько мне известно, профессионалы избавляются".

        Тут он заартачился. Сказал, что ничего против мокрухи не имеет, но сам, к счастью, не  практикует!

    А я: "Овчинка стоит выделки, насколько я знаю, мамаша хранит в своей тайной квартире ценностей тыщ на сто".

       Предложил я это, а себя успокаиваю, что, мол, таким образом время выигрываю. Однако пришлось мне все про мою мамочку рассказать. Видимо я убедительно рассказывал, у него аж слюньки текли. Сказал, что мамаша со знаменитостями якшается. И вообще, многие знаменитости от нее зависят. Про папашу я рассказал, что он артист. Тут гопник спрашивает: "Как фамилия?" Я назвал.

    А он: "Что-то не знаю я такого артиста - Булочкин".

    А я: "Папаша певец".

    А он: "Леонтьева знаю, Кобзона"… Добавил язвительно: "А мама у тебя не поет?"

    Я наивно сказал, что мама не поет, мол, мама аккомпанирует.

    Тут спросил гопник: "И тебе не жалко такую клевую мамашу?"

         Вопрос меня в тупик поставил. Сказать жалко, значит я трепло. А вдруг, если не жалко, это изощренная такая вот проверка на вшивость?!  В общем, я стал о своей жизни распыляться, что, мол, предков  ненавижу, отчима в особенности. Стали мы с ним гоп-стоп планировать.

    А он: "Если что не так, за яйца подвешу!"

    А я: "Все получится! Ты же мне настоящий, всамделишный, самый близкий друг."

    Спросил: "Ты правда мой друг?"

    А он: "На твое поведение посмотрю".

         Я рассказал, что у нас в квартире  и где. Телевизор, мол, шкаф, все такое. Сказал, что возможно часть бабок, правда очень незначительную, мама прячет в баке с бельем. Все это  так и происходило на верхотуре, на недостроенном уровне. А мамочка наверняка нервничала. Однако в тот момент я реально поверил, что сумею замочить маму без всяких нюнь.

        Однако что с папой Карло сотворить? Навряд ли он располагал полезной информацией. Каждые выходные он на дачу уезжал с грядками возиться. Мы договорились, что предварительно будет звонок, с целью выведать, дома ли папа Карло. По началу вроде бы нам показалось, что резонно: гопник сам позвонит и подозовет к телефону Евлампия Марковича. Однако потом подумали, вдруг он не на даче, а просто отошел. Решили, лучше я позвоню, и все выведаю под убедительным предлогом.

       В общем, запланировали на субботу наше дело. Гопник все эти дни жег костер. Жутко он меня раздражал, но как отмазаться, я теперь и не знал.

      Ядерный чемоданчик с книжками неподалеку где-то здесь валялся. Накануне мы еще раз проговорили, как, мол, и что сделаем. Я вхожу в квартиру. Дверь не запираю. Кричу из коридора: Мам, мам, слышь? Мамочка должна в коридоре, спиной к двери встать. Я должен  таким образом - лицом к двери. Тут гопник входит и со спины ей на шею удавку.  А ведь реально мама меня спасала от гопников. Когда я добивался успехов, она «Вацлаский» покупала. Однажды сказала, когда тебя, мол, начинаю расхваливать, то глупо выгляжу. В общем, повалив маму, гопник поначалу удавку слабит, но лишь только она колется, затягивает удавку.

         Сидим мы, в общем,  с гопником у костра на недостроенном этаже. Я подошел к краю, вниз посмотрел, зажмурился. Вернулся. Гопник повторил, как и что сделать. С утра позвонить. Если папа Карло на даче, то пойдем часам к двенадцати. Главное, сказал, чтобы во дворе тебя никто не видел.

       И вот сидим, водяру глушим. А гопник такой спокойный-спокойный. Все что не делается, думаю, все к лучшему.  Руку в карман просунул. Щупаю колеса, перебираю пальцами, из пачки выдавил одну, раздавил. Тут гопник пошел поссать. Я разлил водяру в кружки. Достал колеса, раскрошил несколько, ему бухнул. Гопника все не было. Я на всякий помещал пальчиком. Вернулся гопник, сказал «Поехали!»

       Выпили мы. Я стал ждать. И вот что-то он мне за жизнь вставляет, пока глаза его не слипаются и он, в общем, не валится.

    - Все что не делается, - думаю, - все к лучшему. Тащу, в общем, его отрубленного к краю и валю. Сбросил я его в темень, услышал только как грохнулся. Вернулся к костру, допил водяру. Завтра, думаю, домой пойду.

          Как-то удивительно потянуло в безмятежный сон. Никто в тот момент не пугал: ни испарившийся Армен, ни мама, ни менты, ни папа Карло, ни баба Тамара со своим подозрительным хахалем, ни гопник, который где-то там внизу валялся.  Все что не делается, - думал, - все к лучшему.

         Мама приснилась. Как мы с ней пошли на день рождения к девочке Анечке. Значит, пришли, а в дверях записка: День рождения переносится, так как дверь захлопнулась. А я в руке держу много шариков. Мама такая вся расфуфыренная с цветами. Вдруг выходит из соседской квартиры та самая хозяйка. Мама ей: Ну и как понимать это?!

    А хозяйка: И ты бездарная, и сын твой лох, единственный гений в вашей семье это Евлампий Маркович.

    Тут мама ей букетом заехала, щеку поцарапала розовыми шипами. Хозяйка упала и умерла. Мама стала меня целовать.

     

                                                                 ***

     

    Проснулся. Утреннее солнышко ослепило. Я зажмурился, поморгал, глаза протер, встал. Вместо подушки ядерный чемоданчик использовал. На него строительные тряпки наложил, которые нашел здесь же. А спал я на какой-то обшарпанной фанере. В общем, встал, подошел к краю, увидел внизу мертвого гопника. Он лежал в луже. Я вернулся к лежаку, открыл ядерный чемоданчик, книжки в нем разложил. Пошел домой в обнимку с чемоданчиком.

        Дома никого. Я в гостиной телевизор включил. По телеку «Долгая дорога в дюнах». Тут мама пришла из магазина.

    - Ой, - говорит, - я с лестницы еще телевизор услышала. В общем, корила себя. Что это, мол, ее качество, на нее влияют, мол, всякие мнения. Конечно пытала, где я эти дни шлялся. Я сказал, что жил у приятеля.

    А мама: "Я этого приятеля знаю?"

    Я ответил: "Ты его не знаешь, мамочка."

    А она: "Будь, сынок, осторожен"

       В общем, с мамой – редкий мир. Видимо думала, что мою душу окончательно потеряла. Однако я вернулся. И вот значит, папа Карло на даче, а мы с мамой как в старые добрые времена телевизор смотрим, прерываясь на задушевный разговор. Помню в тот момент ощущение домашнего уюта.

       Потом мы с мамой пошли в кафе-мороженое. Потом на «Служебный роман». Мама особенно хохотала на сцене объяснения Мягкова с Фрейндлих в квартире у Самохвалова.  На следующий день - в музей Ленина. Экскурсовод там – смешной старикашка. На лацкане его пиджака был бантик красный, в центре которого первомайский значок. Он почему-то проникся ко мне странной нежностью. На моей рубашке был покосившийся значок «Покорители Бама». Так он этот значок поправил. Значок съехал. Тогда он значок открепил, а все это время рассказывал… Булавку значка продел в рубашку и закрепил основательно. Мама умилялась. Помню, как под стеклом висела Ленинская шинель. На ней красными крестиками были вышиты пулевые отверстия. Финалом экскурсии был просмотр документального фильма «Живой Ленин».

       Дальше – больше. Словно мы с мамой и не конфликтовали. Только вот папа Карло просил: "Джинсики передай говорит, а еще юбочки, блузочки: все это я передавал солидным дядям, молодежи понтовой, модным дамочкам и прочим".

    Всей семьей мы каждые выходные на дачу ездили. Папа Карло копал, а мы с мамой гуляли. Мама мне говорила, как щас помню, что, мол, могла спиться в такой среде, однако меня, в общем, не плохого вырастила. Про среду – это она про бабу Тамару, которая с мужиками за ширмой якшалась. Одна комнатка в подвале была, а мама в этот момент делала уроки.  

    - Ты же мужчина, - сказала мама, - какое качество делает мужика мужиком?

    Не дожидаясь ответа, сказала: "Ответственность в себе воспитывать надо!"

    Вечерами мы словно любовники обнимались. В такой момент я расслаблялся, ощутив мамин аромат, очень хотелось спать. Язык мой, поднимаясь к альвеолам, сворачивался.  А мама, значит, мою губу тянет, говорит: "Не соси язык!"

       Вздрогнув, я продолжал сосать, но теперь незаметно, то есть, не дрожа губами. Папа Карло не особо жаловал наши уединения. Его слова: "Хватит ерундой заниматься! Делом лучше займитесь!"

           Если мы вдруг с мамой на кухне оказывались, то он почему-то непременно именно в такой момент входил на кухню и начинал, например, раздраженно мыть посуду.

       И вот значит, когда мы с мамой оказались в одной родственной лодке, то есть привязанность естественную восстановили, ей приспичило укатить в командировку. Я говорю: щас приспичило, потому что эта мамина командировка так тогда для меня была некстати. Мама в командировку - по своей концертной работе. Я уже говорил, что у мамы Крыша была министерская, ее однокашник, общий ее знакомый с любовником Брежневой Борей Буряца. Знакомый Крыша тоже кстати с момента восстановления отношений стал витринно-глянцевым. Мама хвасталась.

    – С такими, Галка, связями, - говорили подруги, - ты уже давно могла бы стать миллионершей.

    Однако мама парировала: все что, мол, я хочу, это не бегать в поисках колбасы с авоськами, как большинство совков, и не одалживать деньги до получки.

       Этот, значит, высокопоставленный, я даже не помню как его звали, поначалу, не принял маминого нового мужа. Уж очень добрым и обаятельным казался предыдущий мамин супруг. Однако когда Крыша познакомился с папой Карло, мнение переменилось.

    - Санычу, - говорил, - ты не подходишь. Пианистка-концертмейстер всегда своей заботой певца насильно балует.  Евочка конечно тоже певец, но он мужик-баритон. Он тебе больше соответствует, как просто бабе. А инфантильным тенорам больше подходят безгрудые эмансипе.

         По такой логике выходило, что тенора (то есть не совсем мужики) лучше сходятся с идеологическими дамами, а баритоны (самые что ни на есть самцы) с домохозяйскими бабами. Впрочем, мама такие казуистические выводы делать не умела, а потому и не обижалась. Хотя она как раз себя относила скорее к дамам интеллектуального склада, и уж никак не к бабам-самкам.

        В общем, престижный друг на удивление быстро нашел с нелюдимым папой Карло общие точки. Однако несмотря на то, что они часами могли болтать о редких сортах цветов, которые успешно могут прижиться в подмосковном климате, о том, как правильно организовать теплицу, о садовом инвентаре, и о прочих хозяйственно-огородных вопросах… Так вот, несмотря на все эти близкие для них темы, папа Карло часто капал на мозги маме, что этот конъюнктурщик, этот чиновник, мол, приспособленец этот чертов (прямо так и выразился), так вот, они же все, все…лживые твари! А мама на это: Как ты можешь жить, господи, подозревая каждого!

        Абсолютное сближение чиновника и папы Карло произошло на чиновничьей даче в Снегирях. И я там был. Мама уже спала, а они глушили водяру (редкий был для папы Карло случай). Так вот, глушили рюмку за рюмкой, папа Карло жаловался. А чиновник умел с убедительным интересом слушать бездарные человеческие бредни.   

        И вот значит… У мамы с Крышей была договоренность. За обеспечение безопасности при работе с черным налом мама отдавала половину. Однако это командировка была особо опасной. Первый раз мама решила скрыть настоящую прибыль от покровителя. Вернее, вообще скрыть факт командировки. Именно той самой чиновничьей половины не хватало, чтобы отмазать от уголовки племянника папы Карло, попавшегося по глупости подростка Юру Шмурло. Очень уж просила помочь в этом сестра папы Карло, мама Юры Татьяна Марковна.

    - Конечно, поможем, - говорила мама.

    Однако согласилась помочь не столько из сострадания, сколько из-за того, что не хотела ронять в глазах родни свой преуспевающий имидж.    

       Липецкие заказчики сорвались. Зато совершенно неожиданно как снег на голову объявился подпольный миллионер из Норильска.  И вот мама и повезла в Норильск на юбилей миллионера в тайне от Крыши «Цветы», группу Стаса Намина и очень популярного в тот период Яка Йолу.

        Для меня все это было так не кстати, Господи, орать об этом охота! Мне не хватало маминого тепла, ее тела, ее заспанного аромата!  Я желал маму. Это было проявление, если хотите, моего нарциссизма. Из-за отсутствия мамы внутри болело что-то. 

       Мама должна была приехать на следующий день, когда вечером к нам в гости неожиданно заявился поддатый покровитель с тоником и «Бифитером».

      С папой Карло, как я уже и говорил, у них сложились отношения более чем доверительные. Папа Карло очень боялся  Крыши, заискивал перед ним, хоть и поносил за глаза. Время было часов одиннадцать. Я пытался посапывать в своей кровати, одновременно не пропуская ни одного слова. А в тот момент папа Карло организовал ремонт сантехники.  Уже новенькую установили. До этого унитаз был с пробитым дном. Мама, поссорившись с папой Санычем, как-то унитаз разбила бутылкой. И вот значит, папа Карло где-то по записи достал с покатым дном (только входящим в моду) шикарный унитаз. С ним гармонировала супердефицитная плитка с перламутровым оттенком.  Подвесные потолки тоже в те времена мало у кого были.  А у нас – подвесной потолок в туалете со встроенными лампочками. Унитазный кружок был дерматиновый с паралоновым наполнителем.  На оборотной стороне двери над туалетной бумагой была полочка с журналами «Америка». Все это папа Карло и продемонстрировал Крыше. Однако в ванне ремонт только еще предстоял. В ванну было трудно протиснуться, почти все пространство занимали два больших мешка с цементом. Папа Карло с трудом достал коробку из раковины и распаковал сногсшибательный финский смеситель. Я только и услышал, как покровитель сказал: Я себе недавно такой же установил.

        Папа Карло поблагодарил. Затем что-то еще объяснял Крыше, как и что он, мол, в ванной сделает. Потом речь о кухне зашла.

    - По кухне и санузлу, - сказал Крыша, - благополучие семьи определяют.

    Мало мне интересные хозяйственно-бытовые вопросы увлекали этих двух приятелей. Папа Карло любил говорить на такие темы, так как в них разбирался досконально. Но вот на кухне выпивать стали. Опять папа Карло жаловался. А Крыша молчал, значит, внимательно слушал. Рассказал папа Карло про этот мерзкий зоопарк, то есть про Москонцерт. Крыша поддержал.

    - Однако мне кажется, - сказал Крыша, - тебя что-то еще расстраивает.

    Папа Карло стал хвастаться спортивными достижениями. Что, мол, у него юношеский разряд по боксу. Также преуспел в плавании и в шахматах. Потом стал опять говорить о хозяйстве. Что, мол, все своими руками… Хозяйство в порядке. И ладно бы ценила она. Думаешь, зачем она зарабатывает, чтобы меня каждый раз на место ставить. Якобы то, что она зарабатывает, это намного больше значит, чем организация хозяйства.     

       Я все это слушал. Папа Карло уже пьяненький.

    - Стерва она! – Продолжал. – Есть такой сорт баб, которые доводят мужиков до белого колена.

    Крыша молчал.

    - Я бы делал карьеру, если бы ни это хозяйство. Думаешь, мне интересно в грязи копаться, в этих ее трусах, чулках, вонючем белье?    

    Крыша молчал.

    - Ведь я ее пожалел тогда. А теперь  выходит, что это она меня пожалела!

    Крыша молчал. 

    - Нет, я ей еще докажу, что это я ее пожалел!

       Папа Карло видимо уже совсем не понимал, какой городит огород. Пиетет перед Крышей в запале эмоции и от выпитого улетучился. А Крыша молчал.

    - Вот думаешь, где она щас? Все только гребет бабки, гребет, и все ей надо больше, больше!

    - И куда же она поехала? – Спокойно спросил Крыша.

    - Кинула тебя. Из Норильска завтра, нет, уже сегодня прилетает. Я ее встречать должен. А ты у нее отбери бабки. Хочешь, вместе пойдем встречать?

       Тут я минут через пять решил в туалет сходить. Вижу, на кухне папа Карло в отключке. Крыша в коридоре собирается.

    - Здрасьте! - Я поздоровался.

    - Привет. - Сказал Крыша. Затем открыл входную дверь, аккуратно ушел и дверь захлопнул.

        В общем, Крыша заткнул маму. Помню ментов с обыском. Почти весь ремонт раскурочили. Плитку, значит, которой папа Карло особо гордился, разломали. Мама и папа Карло сидели на диванчике покорно. 

    – Вы за это ответите, - мама произнесла вежливо, - это какое-то недоразумение.

    - Я говорил тебе, Галина… - Шептал папа Карло.

    И вот, значит, обнаружили противозаконное ни под плиткой, ни под полом, ни в каком-нибудь ином изощренном тайнике. Так вот, обнаружили на верху шкафа в моей комнате чемодан с импортными упакованными шмотками. 

    Составили в общем какой-то там акт изъятия.

    Спросили у мамы, мол, что это?

    - Понятия не имею, - сказала мама.

    Тут папа Карло заволновался.

    - Галина! – Заголосил. – Лучше признайся!

    - В чем я должна признаться? – Недоумевала мама.

    - Боже! – Голосил папа Карло. – Какой позор!         

     

                                                               ***

     

    Тут я проснулся.

    Слава Богу, подумал, какое на удивление неприятное сновидение. Голова у меня разламывалась. Я прошлепал в большую комнату, но диван был разобран со смятым бельем. Пустой. Белье было скомкано небрежно и зловеще. Папа Карло, как это и обычно было, что-то делал на кухне. В общем, я на кухне спрашиваю его: где, мол, мама?

    А папа Карло: "Ну ты вчера и нажрался!"

    Я повторил: "Где мама?"

    – В милиции, - только и сказал папа Карло, ставя в сушку только что отмытую салатницу.

        И тут я обратил внимание на бедлам, с трудом вспоминал: значит, весь этот обыск, весь этот кошмар - не сон. Вспомнил: его фарцовочные дела на маму повесили. И нет, чтобы наброситься на него, глаза ему выдрать, язык отрезать! Однако мы ведь в одной связке. Если расскажу, все узнают: главное, мама узнает, что у меня была стыдная болезнь.

    Тут папа Карло спрашивает: Что тебе приготовить на завтрак, Ванечка? Хочешь, омлет сделаю с помидорами?

        Я приспокойненько отвечаю: Можно омлет, но можно и яичницу.

         Съел я его омлет. Еще и спасибо сказал.

        Мама вернулась вечером, вся измотанная. Плюхнулась понурая на диван. Сказала, что под подписку о невыезде ее отпустили

    - Говорил я тебе, Галина! - Пилил папа Карло. – Хотя, если посадят, так и быть, я тебе буду помогать.

    - Не посадят! - Сказала мама.

    - Риск оправдан, если ты одна. А если не одна, риск становится безнравственным.

    - Значит, ты меня считаешь безнравственной?

    - Ты семью опозорила!

    - Господи! – Мама закрыла лицо ладошками. - Что же я наделала! 

       Мама сидела так, скрючившись. Папа Карло читал мораль. Она уж и не знала, откуда взялись эти шмотки. И я молчал. Впрочем, шмотки, несмотря на то, что были главной уликой, особой роли в мамином чувстве вины не играли. И неважно было, откуда они появились. Мама считала себя виноватой за беспечность. Соглашалась с папой Карло. Ежеминутно, ну может, чуть реже повторяла: Прости меня, Евочка, прости меня Ванечка! Она не столько боялась, что посадят, сколько не знала, как в глазах семьи, в глазах знакомых себя реабилитировать. Пыталась дозвониться до Крыши, но секретарша ответила, что он щас не в Москве, а улетел в Берлин на конференцию.

        В общем,  Крыша дал маме возможность почувствовать себя блатной. А потом раз, и разрезал ниточку, за которую дергал. Семья наша погрузилась в депрессию. Папа Карло с мамой односложно общался. Будто почувствовал, что наконец- то возник момент, когда он может отыграться за унижения. Мама теперь стеснялась делить с ним чешский диван. Делила со мной румынскую кровать.

    – Спи, спи, мой маленький! За печкою поет сверчок. Угомонись, не плачь сынок. Ночь за окном морозная, светлая ночка звездная. Светлая но-чка зве-о-здна-я. Светлая но-чка зве-о-здна-я. Что ж коли нету хлебушка. Взглянь-ка на чисто небушко. Видишь, сверкают звездочки. Месяц плывет на лодочке. Месяц плывет на ло-о-дочке. Месяц плывет на ло-о-дочке.

    Так и продолжалось. Мама в прокуратуру или куда-то там на допросы бегала. Приходила, и только, мол, простите меня, солнышки мои! Я успокаивал ее как мог. Тамара Леопольдовна тоже корила дочку. Это тебе, мол, наказание за то, что ты так обращалась с матерью.

         И вот, значит, вроде забрезжила щелка света. Адвоката какого-то, якобы профи, маме порекомендовала ее подруга, директор музыкальной школы, Надежда Валентиновна. Этот адвокат сказал, что, мол, если не будет цепочки преступных обстоятельств... Притом что Вы свою вину отрицаете... Суд оправдает за недостаточностью доказательств. Адвокат, как мне потом стало известно, говорил маме: "А вы не допускаете, что у Евлампия Марковича, у самого, рыльце в пуху?"

    – Нет! – Отрицала мама. – Евлампий наипорядочнейший! Без матери рос. Тетка над ним издевалась!

    В общем, в обвинении ни слова не было о концертной работе. Это мне всегда казалось странным.                                                    

       А тут у меня еще живот разболелся. Спазмы - хоть святых выноси. Температура под сорок. Папа Карло за мной ухаживал. Подумали поначалу, простуда. А спазмы в животе вдруг стали навязчиво сопровождать температуру. Скорую вызывали. Врачиха сказала, что может дизентерия, а может, острый гастрит. В общем, упекли в инфекционку. Лежал я под капельницей.  Одноклассница ночью явилась и сказала: "У Вас скоро умрет близкая".

        Проснулся. Тут мама прибегает и говорит: "Вчера, представляешь, мне нагадали, мол, у нас скоро кто-то умрет". Я спрашиваю, мужчина или женщина? Та еврейка сказала, мужчина. Я теперь боюсь за Евочку и за тебя!

     

                                                                 ***

     

       Когда мама заболела, подумали, рядовой приступ гастрита. За полгода до этого у мамы уже был аналогичный. Прошел. Я сказал маме тогда, что это гастрит. Меня также несколько раз скрючивало. В общем, приступ. Где-то в девять утра. А за день до этого мама приспокойненько так: Сынок, поедешь с нами на денек на дачу?

         Как раз в день отъезда и произошло. По началу, видимо мама терпела, собиралась и не говорила. Но боль сильнее захватила. Мама села. Вдруг упала с криком.

    – Что такое, Галина! – Прибежал папа Карло.

    Я испугался, кричу: Скорую щас… К телефону подбегаю. Скрюченная мама трубку выхватила.

    А папа Карло: Конечно, скорую, без разговоров!

    Приехала скорая. Заподозрили холецистит. Увезли. Да, еще спросили перед тем: "Сами пойдете?"

    Мама стала спускаться по лестнице. Вдруг опять крик. Я зажмурился в своей комнате, очень много раз перекрестился.      

    - Сынок! – Слышу мамин голос. 

    Папа Карло тогда с ней поехал. Когда приехал, сказал, каждая, мол, вторая женщина холециститом после сорока страдает.

    На следующий день он опять - в больницу. Я хотел с ним, но он меня не взял. Когда пришел, говорит: "Что-то приступ полностью не снимается".

    Тут мама из больницы позвонила, сказала, что ей предлагают операцию. Говорят, рискованно.  А папа Карло: "Больница хорошая. Врачи-перестраховщики всегда, мол, преувеличивают опасность".

     

                                                            ***

    Тот день я  провел в компании случайного прохожего. И ночь. Утром звоню в справочную. Говорю: "Годунова Галина Владимировна".

    Тетка спросила: "Какое отделение?"

    Я говорю: "Вчера операция была."

    В трубке молчание. Через несколько секунд говорит тетка: "Реанимация. Состояние крайне тяжелое."

    Я не поверил. Перезвонил. Тот же голос очень грубо: "Что вы названиваете! У нас ошибок не бывает!"

       Слово "реанимация" гудело в голове эхом. Я зажмурился. Думал, что проснусь. Надеялся, вдруг как это обычно было, происходящее - иллюзия. Однако открыл глаза. Рядом суетился прохожий.  Значит, когда мы трахались, мама на операционном столе страдала?!  Еще раз набрал телефон справочной. Трубку прохожий выхватил. Затем успокаивал: мол, реанимация – это еще не приговор. Я натянул трусы с майкой, брюки, наспех обулся и вылетел из его квартиры.

    Больница находилась в Сокольниках. Подбегая, я вдалеке заметил папу Карло. Окликнул. Я к нему, весь запыханный. Он невозмутимым голосом сказал: "Плохи дела. У мамы панкреонекроз."

    Я запричитал: "Что это за хрень?"   

    - Процент выживаемости, - сказал папа Карло, - десять к одному. Но ты не волнуйся, я тебя не оставлю.

         Прибежал, значит, я на второй этаж в реанимационное отделение. Лечащего врача пришлось подождать. Вышел такой холеный бык, накаченный, ему бы в боевиках сниматься. Его сразу обступили многочисленные родственники. Наконец, взад-вперед расхаживая, я своей очереди дождался.

    Говорю: "Годунова!"

    А он так невозмутимо: "У меня был ее супруг утром".

     – Я сын!

    А он: "Что ж, положение очень тяжелое."

    - Скажите, что с мамой?! 

    - Панкреонекроз, по-другому острый панкреатит. Но вы запоминайте: значит, принесете зубную щетку, зубной порошок, стиральный порошок, кровь вам надо сдать. Еще смену белья на тот случай, если ее переведут в палату.

    - А когда ее переведут в палату?

    - Я говорю, если переведут. Всякие бывают чудеса.

    На том разговор и кончился. Хотя нет, качок сказал, что мама щас на искусственной вентиляции легких.  Дома я взад-вперед расхаживал. Все жмурился, но проснуться никак не получалось.

    А папа Карло: "Ванечка! Что тебе приготовить?"

    Я спросил по-детски: Ведь правда, вначале умирают дети, а потом родители?

    - Что за чушь, - ответил папа Карло. –  Наоборот, родители умирают первыми. 

    Тут звонок. Я подбегаю к телефону.

    – Алло! Алло! – Кричу. В трубке молчание и дыхание учащенное. – Армен! – Кричу. - Это ты?

    - Да, я. – Сказал Армен. – Если ты не решишься, то все узнают, что это была именно твоя идея мамашу грррохнуть!

       Я бросил трубку, зажмурился. Голова гудела. Значит, Армен меня все-таки настиг. Но я теперь не боялся Армена. Я теперь боялся за маму.

       Донорская хибара работала по четвергам и субботам с двенадцати до четырнадцати. Следующий день – среда. Утром папа Карло позвонил в справочную. Ему в общем, все то же сказали. 

    Пришли. Невозмутимый врач-качок выходит и говорит, что без динамики. Однако теперь в мама в сознании и без ИВЛ. Разрешил, в общем, с мамой встретиться. Мы надели бахилы и зашли. Запах был будто смесь спирта с нафталином. В палате четыре лежака на колесиках. Подходим, значит к маме. Чуть поодаль стоит качок, спрашивает: Ну, больная, как самочувствие? 

    - Ой, - сказала мама, - а операция-то совсем несложная. 

    - Больная, - обратился качок, - Что болит-то?  

    - Живот побаливает, доктор. А вот это, - кивнула, - мой сынок. Знаете, какие он замечательные стихи сочиняет!?

    Тут я сорвался. Пулей выскочил. Сел в предбаннике с истерикой.  Выходит, значит, качок. Все также невозмутимо: "Своими причитаниями вы ее не спасете, если будете себя так вести, она догадается, что при смерти".

    Поплелся я, не дожидаясь папы Карло, домой.

    На следующий день утром папа Карло – в справочную. Ему сказали: Температура, мол, сорок, крайне тяжелое состояние. Ах да, нам еще до этого, да, в первый день качок сказал, мол, как ЭТО произойдет, мы вас уведомим по телефону.

        В этот день, в четверг, мы как раз собирались пойти кровь сдавать. А к телефону я теперь боялся подходить, так как каждый звонок мог быть сообщением о смерти.

       Сдали кровь и сразу – туда. Пока ждали, повезли с накрытой головой кого-то к лифту. Я взад-вперед, потирая руки, расхаживал. Тут выходит качок и говорит, что маму перевели в палату. 

    Как же я обрадовался. Значит, я в хирургию. Прибегаю, спрашиваю какая палата. Мне сказали: Годунова, двадцать четвертая. Вхожу. Вижу маму. Она, накрытая простынкой, от мук корчится.

    - Я умираю, сынок, солнышко мое!  

    - Нет, мамочка!

    - Я умираю, я умираю!

    Я молчу. Стараюсь всхлипы сдержать, но у меня это с трудом получается. 

    - Сынок! Я все для тебя сделаю! 

    Я молчу, а мама шепчет: "Спасибо сынок! Спасибо! Сынок! Сынок! Губы еле шевелятся. – Спасибо! Я все для тебя сделаю! Сынок! Сынок!"  

      Тут появился папа Карло. Мама, превозмогая муки, улыбнулась. Папа Карло подошел к маме с влажной тряпочкой, лицо ее, значит, протер. Откинул простынку. И тут я увидел. Трансформер. Весь мамин живот в дренажах. На конце трубок гнойесборники. Стекает из маминого тела в них черная жидкость.

      Ночью мы дежурили возле мамы. Папа Карло меня домой отправлял. Но я заистерил, что никуда не уйду. Где-то часа в три ночи у мамы – опять лихорадка. Мама все бубнила: Супчик, супчик, кашка, кашка. А тетка, лежащая рядом, и говорит: Мы вместе поступали. Ох, бедная. Она в приемном покое вся скрюченная чуть ли не валялась. А врачиха ей: Что же это Вы, надо супчик есть, довели себя… и кашку.

    - Супчик супчик, кашка, кашка… - Мама чернотой отрыгивалась. Папа Карло над ней заботливо колдовал. А мама по-детски ерзает. - Супчик супчик, - говорит, - кашка кашка…         

    Ушли мы часов, наверное, в шесть утра. Опять пришли в двенадцать. Заходим, мамина койка пустая. Тетка сказала:

    - Ее в реанимацию забрали.

    Папа Карло стал собирать мамины вещи. Убрал, значит, будильник в портфель. Ее халат и белье сложил в пакетик.

    А тетка: "Зачем вы собираете, может ее через день обратно?"

    Ничего на это он не сказал. Я со слезами побежал в реанимацию.

    - Положение наисерьезнейшее. - Сказал качок. – Но вы можете к ней пройти.

    Тут папа Карло появился. Опять мы увидели маму на лежаке с колесиками. К ее носу была подведена трубка. Руки все черные от уколов.

    - Очень больно! Евочка! Ванечка! Сможете ли Вы когда-нибудь простить меня?

    Мама наши ручки взяла и, превозмогая боль, поднесла к губам.

    - Простите меня, пожалуйста. – Пытается целовать ручки наши. А губы ее пересохшие еле шевелятся.

    - Мамочка! А я тебе принес «Советскую культуру»!

    Достал я, значит, газету и еще какой-то детективчик.

    Папа Карло чуть приподнял край простынки над ногами.

    - Скажите, - обратился папа Карло к качку-реаниматору, - а ногти ей подстрижет кто-нибудь?

    - Меня завтра переведут. – Шепнула мама. - А когда домой вернусь, мы с вами к Вале в Сызрань съездим. Я уж прошу, переведите меня, а то ночью баба приходит и меня бьет.

    - Никто тебя не бьет. – Сказал папа Карло. – Ты что, разум потеряла?!

     

     

                                                             ***

     

    В день смерти мамы  я взад-вперед, узнав, расхаживал. Потом ядерный чемоданчик вытащил. Стал, будто это поможет, войну призывать.  

         Жизнь мука, так как бояться больше было не за кого. Мама умерла, как будто я умер. Понял тогда, это не боль за маму, а боль за себя. Это себя я боялся увидеть в гробу.  

    Во время похорон, когда я увидел мертвую маму, не поверив, ноги подкосились, чуть не упал, меня поддержали.  

       Смерть мамы была несовместима с моим сознанием.  Вам, наверное, интересно, как я справился? Я и сам не знаю. А папа Карло, когда агент пришел насчет похорон… Хватит, говорит, причитать. Похоронить надо нормально.  Похоронили-то нормально. А в голове так и гудит:

    - Прости меня! Сынок, я умираю! Я все для тебя сделаю!

        Однажды смотрел телевизор. Была про ЦРУ передача. И вот за кадром рассказывают. Их спецслужбы отравили какого-то нашего разведчика. В течение года подливали что-то там в питье или сыпали в пищу. В результате разведчик умер от панкреонекроза. Смотрели мы эту передачу вместе с папой Карло. Лишь только все это показали, вдруг папа Карло стал оправдываться.

    – Да врут они. Не может быть такого внешнего воздействия, которое разрушает поджелудочную. 

        Папа Карло говорил это с таким азартом, будто хотел предвосхитить обвинения. Однако только разбередил мне душу. Заподозрил я, что он мамочку отравил.  Зачем? Наверняка он знал, где мамины бабки. В общем, стало меня точить подозрение.

        Дальше – больше. Обвинить его вслух боялся. Начал подумывать, как бы папу Карло убить! А вдруг я задумаю убийство, он догадается и опередит меня. Опять папа Карло еду мне готовил. Насолил семгу. Я ел, говорил спасибо, ненавидел его за убийство мамочки!

          Отомстить боялся! Если ж не мстить - это было не совместимо с жизнью! Бедная мамочка. А папа Карло: Я знал, что она умрет, просто тебя не хотел расстраивать.

       Снилось, как я папу Карло убиваю. Только в снах чувствовал себя комфортно. А наяву папа Карло со мной носился как с писаной торбой. Значит, специально, чтобы я не догадался. Но я ведь догадался. Он, мне кажется, подозревал. Стал, мне казалось, подумывать, как бы меня убить. И чем больше в его голове преступных мыслей, тем большее участие он во мне проявляет.

       Однажды говорит: В тот последний день Галины я ей штору распахнул, чтобы она последний раз посмотрела на белый свет. Окна выходили на шоссе. Мама умирала, а повседневность не екнула. У меня всегда было ощущение, что папа Карло знал, что мама умрет. Ведь именно он мне сказал, что ей будут делать операцию. Причем, совсем так безвыходно, мол, с подтекстом, что она обречена. Откуда он это знал, ведь даже врачи еще этого не знали? Или это все моя мнительность?  Стал, сволочь, меня баловать. Или он не убивал маму? Я ему так и не отомстил, из-за этого боль точит, словно это наказание за все мои грехи.  А за что мне, собственно ему мстить?! Не мог ухватить рационального мотива.

       Конечно, не убивал. Так о ней заботился в больнице. И зачем, если он со злым умыслом, ему говорить обреченно? Он бы старался не подать виду.

         Нет! Убил!!!

    Так мы и сосуществовали. На могиле мамочки я ни разу не побывал.  Сосуществовали, в общем, пока он не женился на богатой тетке и не умотал в Америку. Я уже тогда стал самостоятельным. Хотел его разыскать. Но освободиться от боли - была страшная лень. Убил он маму, или не убил, так до сих пор не знаю. А перед глазами извиняющееся и умирающее, такое родное, абсолютно наивное лицо мамино.  Господи, больно мне! А мама, она же меня предала! Успокаиваю себя. Но не помогает!  Больно! Больно! Вот и подумал, пускай не только я, - думаю, - все сдохнут!!! Взял я, значит, ядерный чемоданчик и стал отсчитывать секунды… 

    вернуться на главную
     
  • Новости
  • 2019.07.22
    "Слуга народа" взял большинство на украинских парламентских выборах
    2019.07.21
    Требование вчерашнего митинга допустить независимых кандидатов к выборам в Мосгордуму МГИК счёл шантажом
    2019.07.20
    В Иране на борту задержанного танкера находятся трое граждан РФ
    2019.07.20
    Бывший топ-менеджеребец ЮКОСа неплохо устроился в Лондоне благодаря дружбе с силовигархией
    2019.07.19
    Зеленский требует вернуть захваченных в Керченском проливе моряков без обмена
    2019.07.18
    Фигурант дела о загрязнении нефтепровода "Дружба" Роман Ружечко пойман в Литве
    2019.07.18
    Банкиры в Путинской России не уставали богатеть: триллионная прибыль за полгода
    2019.07.18
    Бывший главединоросс Грызлов стал гарантом нового бессрочного перемирия в Донбассе
    2019.07.18
    Догоняем Германию, зарплаты и пенсии стабильно растут, заявил миллионер Силуанов
    2019.07.17
    Экологическая экспертиза по проекту новых границ Агрийского заказника продлена на один месяц
    2019.07.17
    Перед выборами МГИК потратил 16 млн рублей на правовые курсы по выбраковыванию подписей
    2019.07.17
    Двух фигурантов дела фэсба Черкалина суд арестовал заочно
    2019.07.17
    Разгневанный покупкой С-400 Трамп запретил продавать F-35 Турции
    2019.07.16
    Офисный планктон отравился в Москве едой из автоматов Healthy Food
    2019.07.16
    Так и не получивший от новых властей Казахстана квартиру, ликвидатор Чернобыльской аварии покончил с собой


     
     
  • Статистика
  •    Rambler's Top100
      
  • Народные новости
  • 2019.02.12
    Ленинградку оштрафовали на 250 тысяч рублей за участие в "Марше материнского гнева"
    2017.11.19
    Появился московский "Домик для мам"
    2016.06.18
    Сталинградский тракторный (история и её конец)
    2016.05.03
    Как помочь ополчению в ДНР сегодня
    2013.04.25
    Автобус с Маннергеймом

  • Последние статьи
  • 2019.07.22
    "Слуга народа" взял большинство на украинских парламентских выборах
    2019.07.21
    Непрофильный клубный бизнес "ритуального" фэсба Мазараки охраняют классические братки
    2019.07.21
    Требование вчерашнего митинга допустить независимых кандидатов к выборам в Мосгордуму МГИК счёл шантажом
    2019.07.20
    Митинг за честные выборы в Мосгордуму не обошёлся без задержаний
    2019.07.20
    В Иране на борту задержанного танкера находятся трое граждан РФ
    2019.07.20
    Бывший топ-менеджеребец ЮКОСа неплохо устроился в Лондоне благодаря дружбе с силовигархией
    2019.07.19
    Зеленский требует вернуть захваченных в Керченском проливе моряков без обмена
    2019.07.19
    Дмитрий Чёрный: К социалистическому реализму - через бездну безвременья
    2019.07.18
    Фигурант дела о загрязнении нефтепровода "Дружба" Роман Ружечко пойман в Литве
    2019.07.18
    Банкиры в Путинской России не уставали богатеть: триллионная прибыль за полгода
    2019.07.18
    Буржуи "освоят" под Рузой землю, временно занятую братскими могилами красноармейцев (видео)
    2019.07.18
    Бывший главединоросс Грызлов стал гарантом нового бессрочного перемирия в Донбассе
    2019.07.18
    Догоняем Германию, зарплаты и пенсии стабильно растут, заявил миллионер Силуанов
    2019.07.17
    Экологическая экспертиза по проекту новых границ Агрийского заказника продлена на один месяц
    2019.07.17
    Перед выборами МГИК потратил 16 млн рублей на правовые курсы по выбраковыванию подписей


    На главную   Протестное движение   Новости   Политика   Экономика   Общество   Компромат   Регионы   Форум
    A

    разработка Maxim Gurets | Copyright © 2016 PRAVDA.INFO